Previous Entry Share
С легкостию завидной
dmitrykozhushko
(по мотивам некоторых снов...)

Если существование чего-либо нельзя ни абсолютно подтвердить, ни абсолютно опровергнуть, ни как-либо по-другому изучить, то для приближения к истине остается рассмотрение данной сущности с максимально большого числа точек зрения. И тогда эта сущность как факирская шпага, предназначенная исключительно для глотания, начинает использоваться не по прямому своему назначению, а, например, для нанизывания на нее всяких разноцветных тряпиц.

Вначале я решил, что произошла какая-то ошибка. Не было у меня там никаких родственников, и быть не могло. Дежурный вопрос: - И много оставила? - Старый дом… - В такой глухомани… кому-то вилла на лазурном берегу, а кому-то… билет наверное в оба конца дороже станет чем то, что за него выручишь. ..
Дозвонился до матери, фамилия ей кажется знакомой…но нет, не помнит. Через день звонит мне сама, вспомнила, перебирала старые фотографии. -Это племянница бабы Дуни, помнишь? –Нет… -Ну как же, ты был у нее…-Нет, не помню…ну , допустим, ну и что?… Непонятно.
Разглядываю фотографии своего наследства, ну да, хороший пожар ему бы не повредил. Пытаюсь вспомнить ту, чья племянница через столько лет решила меня облагодетельствовать. Мама рассказала, что маленьким читал им мойдодыра наизусть, неужели так понравилось… Бред… Все, забыли.

Через две недели звонок, спрашивают, когда приеду, неожиданно для себя отвечаю, что сегодня собирался как раз заказать билет…и действительно заказываю на четверг. Пью кофе и соображаю, что я сделал, на ум упрямо лезет: одеяло убежало, улетела простыня……
Не зная как объяснить свое решение, на ходу импровизирую, дескать, казино там где-то рядом собираются строить и земелька в скором будущем будь здоров как в цене подскочит, и все такое в этом роде…и сразу взгляды становятся понимающими. Жена тоже удивилась – зачем?… - Мало ли вот отправлю тебя туда на все лето…Хихикнула, но все равно недоверчиво, пришлось опять врать про казино.

Боже, боже, что случилось, отчего же всё кругом завертелось, закрутилось и помчалось кувырком?»

Двор вокруг дома моего детства делился на две части. Та, что побольше, была более обитаемой, ее пересекали асфальтовые дорожки, обрамленные по краям низеньким заборчиком. Там стояли стол и древняя кушетка, которая много лет назад, наверное, имела право именоваться мебелью, но по прошествии этого времени право это было ею утрачено окончательно и бесповоротно. А рядом большой обитый железом ларь с большим висячим замком, в котором бабушка хранила свои варенья, и ключ от которого, как и полагается, держался ею в надежном месте. Теплыми летними вечерами мама и бабушка, отмахиваясь от комаров неизменными веточками, лузгали неизменные семечки, и их неспешные разговоры обо всем прерывались неизменным - ни один листик не шелохнется – упреком на отсутствие всякого намека на ветер. Без ветра ночная свежесть не могла прийти на смену летнему зною, и ночь обещала быть душной. Все заливает лунный свет, такой яркий, что при желании, под ним можно даже читать. Стрекотание сверчков и терпкие ароматы южной ночи дополняют картину этого маленького счастья.

Фото0169 - копия - копия.jpg

Другая часть двора с обратной стороны дома, была более заброшенной, главной достопримечательностью здесь считался огромный инжир, который закрывал добрую половину нашего двора, часть дома, да еще и простирал свои шупальца на соседские территории. Бабушка называла его дураком, он был диким, может отсюда и эти его неестественные размеры. Наверное, он вел свою родословную прямиком от евангельской бесплодной смоковницы, а может и от самого фигового дерева райского сада, листьями которого Адам и Ева прикрывались после своего ослушания. Листья с нашего инжира для этой цели подошли бы как нельзя лучше. Осенью он как все настоящие инжиры начинал добросовестно плодоносить, и это было настоящее бедствие, Все вокруг было завалено его несъедобными плодами. Единственное на что они были способны, это издавать громкий хлопок в момент, когда на них наступали. Поэтому мы всегда слышали, когда кто-то шел по переулку вдоль забора. Ну, еще ими можно было безболезненно кидаться, они были большими и мягкими. И так, как убирать их никаких сил не было, то они так и оставались лежать непогребенными под неуютным осенним небом, мокрые и блестящие каким-то своим особенным резиновым блеском.

Летом между его ветвей был натянут гамак. Райское блаженство - покачиваться в нем, и устав от чтения, отложив книгу, наблюдать, прикрыв глаза, за божественной игрой луча света в вышине, в кроне деревьев, вот он в вечном баловстве своем попадает в лениво колышащиеся тенета и скрывается, а вот ему удается проскользнуть, успеть ярко брызнуть в глаза и опять быть уловленным ненадолго.
Покачивание гамака, покачивание листвы над головой сливаются воедино, игра света и тени на всем оставляет свой след, на моих полуопущенных ресницах, на страницах книги, переплетаясь там с буквами и строчками, соревнуясь и создавая удачливые образы, и среди прочего декорациями неизвестной пьесы еще и на фотопленке моей памяти засвечиваясь воспоминаем, которое спустя столько лет мне удается извлечь и перевести в буквы и строчки.
К дому в этой части двора была пристроена небольшая застекленная веранда. Очень часто даже сейчас, хотя прошло уже очень много лет, вижу в своих снах именно эту часть двора и веранду. Первое мое воспоминание из детства - я стою на веранде, бабушка помогает мне одеваться, Сегодня мне исполняется пять лет, и бабушка показывает мне это своей растопыренной пятерней, мерою всех вещей. Помню еще, что через эту веранду было очень страшно ходить ночью, она была вся застекленная, и ветви инжира, того самого, нависая и шевелясь в ночи, создавали причудливые узоры, иногда даже постукивая при этом по крыше. Пробегал ее всегда на одном дыхании, заставляя себя не смотреть на окна.

В углу веранды стоял опять же старый, потертый буфет. Для своего времени он был очень даже ничего, а в те времена, когда был сделан, по словам бабушки, это была роскошная вещь. От него исходил странный сладковатый запах, невыветривающийся со временем. Выдвижные ящики помимо этого концентрированного неизвестной природы запаха содержали в себе еще много интересного. Они были выстланы изнутри пожелтевшими и ставшими хрупкими от возраста газетами. Выдвигая и задвигая эти ящики, можно было слышать, как где-то там в глубине их ездят по газетам какие-то предметы. И запуская руку в неизведанное, каждый раз извлекаешь что-то новое, то обломок белого тусклого блеска мельхиоровой брошки, то сложенную небольшим свертком и зачем-то многозначительно перевязанную черной ниткой такую-же газету, какие покоились на дне ящика, то зеленоватый квадратик зеркальца шершавого с обратной стороны отслаивающимися чешуйками амальгамы, и от этого создающее фантастические картинки одновременного существования в нем вещей различной природы. Но чаще всего на свет появлялся старый кубик от лото, ну такой в форме бочонка с потрескавшимися боками и стертыми цифрами, иногда заботливо подрисованными красной авторучкой. Но это не спасало его от забвения. Взвешен, подсчитан и найден слишком легким. Бабушка, Царство ей Небесное, была неграмотной, не знала букв, но знала цифры и была большая любительница этой игры. Причем играли на деньги, собиралась большая компания таких же не ведающих букв, но только цифры, и не так уж много, прямо скажем, от этого теряющих, азартных игроков, и подчас развертывались нешуточные баталии.

Но вернемся к нашему буфету. Как-то раз на нем обосновалась клетка с некоей хищной птицей, которая была подобрана с подбитым крылом. Это был не орел, а какая-то другая птица, немного поменьше. Что это была за птица я так и не определил, несмотря на то, что долго копался в специально для этой цели купленном справочнике про птиц европейской части России. Может из-за того, что мы не жили в европейской части России, идентифицировать нашу птицу не удалось. Но она была очень живописной. Запомнилось, как она ела сырое мясо. Зажимала в когтях и легко отрывала куски клювом. Таким же, наверное, привычным движением ее далекий предок выклевывал прометееву печень. Я одевал толстую кожаную перчатку, сажал ее к себе на руку, и она сжимала ее с неумолимой силой. Вот именно так медленно и неумолимо, не позавидуешь ее жертве. И величаво восседала на руке или в клетке. Запах только из клетки был не величавый. И эта гордая птица с неимоверно сильными когтями и клювом и царственной осанкой, когда стала понемногу выздоравливать и летать еще не могла, а вот походить по веранде и пошкодничать от скуки ее уже тянуло, была как-то застигнута бабушкой за этим занятием, и, смешно и нелепо скользя по крашеному полу, убегала от бабушкиного веника, забыв про все свои грозные атрибуты. Потом наш орел выздоровел и мы его отпустили на свободу.

И печаль моя аки орел парящий, тень от крыльев роняющий на сердце мое.

А в буфете кроме ящиков, были еще и дверцы, и вот за этими дверцами скрывалось самое интересное. Вся внутренняя часть буфета была обклеена, я не знаю, как правильно назвать, сейчас бы это назвали рекламными плакатами, но раньше такого не было, поэтому это были просто картинки. Самое ужасное, что я не помню, что на них было изображено, даже приблизительно не смогу описать, могу сказать только, что это было что-то необыкновенное. Хотя … там были, кажется, фигурки людей…

Память иногда работает странно, с какой-то непонятной избирательностью, ну действительно, совсем не помнить, что было изображено на этих картинках, но помнить почему то, что это было самое чудесное, что есть вообще на свете. Еще помнить ощущение от них, самые удивительные ощущения в жизни. Пытаюсь в воспоминаниях вернуться в те времена, оживить и хоть как-то проникнуть в эту тайну, но кроме этого замечательного ощущения ничего, наталкиваюсь на какую-то преграду, и все, дальше никак. И что тебе за ней, может еще большее чудо, невообразимое, а может и ничего, вполне достаточно того, что ты чувствуешь на подступах… Эти ощущения столь многообразны, что затрагивают все органы чувств, включая запахи и вкус. Ладан и смирна. Да вот точно, ладан, смирна, а еще золото, точнее золотой блеск, тягучий и волшебный.

Ассоциации почему-то с прочитанной давно историей. Прочитанной в случайно найденной оборванной книжке, но о книжке чуть позже…Там рассказывалось о древнем народе, жившем на берегу океана и имевшем важное и единственное предназначение - следить за звездами, вернее за одной звездой. Они должны были уловить появление этой Звезды, которое было связано с очень важным событием, и последовать за ней. Столетия текли за столетиями, легенда о Звезде передавалась из поколения в поколение. И вот, наконец, она появилась. Вначале они увидели ее отражение на воде, а потом уже и саму Звезду в небе. И маги последовали за Звездой в Иудею для того, чтобы поднести родившемуся Царю дары – ладан, смирну и золото.

Блестящие разноцветные шары на Рождественской елке. Синий, фиолетовый, изумрудный. Непонятная карусель из картинок далекого детства. Зрелище, приятное сердцу. Наверное, это ощущение рая. Оно возвращается нехотя, на мгновенье, как будто задевает в полете волшебным крылом. Блеск волшебный и неземной, густой и тягучий как мед в ложке, трогательный и грустный как неожиданно найденная старая игрушка. Все-таки, это таинство имеет какой-то смысл. Быть может, здесь есть что-то от гипнотизма при взгляде на блестящие предметы? Не знаю. Но сердце тоскливо щемит, а память по привычке устремляется в прошлое, пытаясь там найти истоки этого неземного света. Все попытки отыскать невидимые двери ни к чему не приводят. Остаются только бесполезные ключи. Вся жизнь – череда посвящений. Они озаряют ее как светлячки, вспыхивая то здесь, то там. И взрыву мгновенного преображения всегда предшествует незаметная работа этих трудяг-светлячков.

Невозможно лишь разумом постичь высшую мудрость, как невозможно представить себе то, чего никогда не видел и, чему нет подобия. Как пересказать понравившуюся мелодию? Но ведь опытный музыкант может записать, а потом и пересказать кому-то мелодию с помощью нот, музыкального шифра, посредством которого гармонию низводят до бумаги. Образующиеся символы – результат осаждения божественной росы – затем кем-то другим, знающим их значение, могут быть в порядке обратном опять воплощены в природу сверхчувственную, находящуюся за пределами разума. Но именно разум тот инструмент, выполняющий вышеописанный цикл кристаллизации и растворения. А по совместительству еще и источник всех заблуждений. И тот, кто овладел этой наукой и обрел многое, и утратил достаточно. Обрел знания и возможности приземления надземного, взвешивания невесомого, подсчета бесконечного, но взамен утратил в какой-то степени восхищение надземным, невесомым и бесконечным. И способность удивляться. Все ведь дается взамен.
Святому взамен суетности, страданий и невзгод внешнего мира дается видение собственной бесконечной греховности. Если бы этого не было, то жизнь его, утрачивая один источник страданий и не приобретая другого, стала бы поистине блаженством. Но разве может позволить обостренная совесть, видя в большом количестве страдания окружающих, не иметь омрачения себе…

Да, чаще всего так и бывает - приобретая одно, утрачиваешь другое. Они противоположны и настолько различны – эти состояния, что почти не существуют друг для друга. И в своих приграничных областях почти не смешиваются, как масло и вода. Но иногда вдруг становится возможным одновременное существование и там и здесь. Когда памяти удается связать их друг с другом. Чувство такое, как будто вернулся домой после долгого отсутствия. Приехал, тут все по-прежнему, а ты уже другой. После вокзальной суеты, все становится немного иным: свет ярким, тени четкими, комнаты пустыми.
А все же, сколько там комнат… и на сколько потянет, если продавать? Не успел подумать об этом, как тут же подвернул ногу. Ну что, столь быстрое нахождение наградою своего героя - верный признак окончания одного и наступления чего-то другого, совсем нового. Философски прихрамывая, сажусь в такси, хотя вокзал от нас совсем близко, минутах в двадцати ходу, и если прислушаться, можно даже слышать, как проходят поезда.

Вообще вокзал – это тайна, и раньше бесцельно шататься по нему было для меня несказанным удовольствием. А сейчас чаще всего вот так - с чемоданом, билетом, и как гончая пробегаешь его, не замечая. В такие моменты тебя больше занимает, что будет после, ты считаешь то, что будет после, гораздо важнее. Успеваешь удивиться необычности. Наверное, все-таки успеваешь, откуда-то оно ведь тебе знакомо это чувство, нет ничего нового под солнцем, все уже когда-то было. С нами или почти с нами. Или с такими, как мы. Необычное и в тоже время откуда-то очень знакомое. Но это только краткий миг, ведь ты в предвкушении конечной цели.
Когда же просто праздно шатаешься по вокзалу, время как будто останавливается для тебя. Или ты останавливаешься для него, а оно бежит, унося в своем потоке людей, чемоданы, сумки, судьбы… И нет никого с пустыми руками, только ты. Встречные скользят по тебе взглядом, иногда может быть чуть дольше задерживаясь, чем на других, успевают удивиться твоей необычности. И пробегают мимо. А ты свободен, законы вокзала ты, конечно, изменить не можешь, но в твоих силах не подчиняться им.

Потом конечно все забывается. Утекает как песок сквозь пальцы, оставляя после себя паутину мучительных воспоминаний. Запомнить вначале получается совсем немного, в основном сам факт этого чудесного состояния, вспомнить же само это состояние – значит испытать его. Но вот попадаешь туда и вновь … Странная штука - еще за мгновенье до того, как это произойдет, этого не существует вовсе. Но спустя мгновенье, ты понимаешь, что знал это всегда, все время жил с этим, все время ждал. Удивительно, как так получается …С легкостию завидной.
Меч тонкий и длинный, как будто сделан из сверкающей ртути. Удар гораздо реже рассыпается искрами, неловких ударов совсем нет. В основном они тугие, когда меч режет лату с равномерным замедлением, поэтому движение кажется законченным. В своей конечной фазе, меч застревает накрепко, и ничто не в силах выдернуть его кроме той могучей силы, которая его туда и загнала. Странно только, почему после таких ударов все вокруг не покрывается смородиновым, клюквенным и вишневым? Почему тела не валятся? На их место встают новые, а они просто уходят на задний план. Иногда у меня все же возникает беспокойство, когда кто-то слишком рьяно и неожиданно замахивается со спины. Но он успевает все равно. Заходящее солнце окрашивает багровым его доспехи.
Хватит смотреть на себя со стороны. Этот рыцарь – я сам. Раздвоенность преодолена, и меня наполняет чувство гордости. Это всегда так бывает: когда что-то исчезает, его место должно быть заполнено другим. Все-таки удивительную роль играют сны в жизни человека. Коллекция счастливых случайностей, удар, который я не успеваю заметить, но успеваю отразить. И так раз за разом. Нет, все-таки замечать успеваю, краем глаза, где-то сбоку, посылаю туда свой меч, и опять он все делает без ошибок. Собственная неуязвимость воспринимается как само собой разумеющееся. Она опьяняет, опасность щекочет нервы, и я уже играюсь, сам намеренно создаю сложные ситуации, для того, чтобы в следующий момент, блеснув мечом, разрубить их как ржавые латы моих врагов. Зная, что сзади обрыв, я отступаю к нему, сам себя загоняя в западню. Чувствую, как воодушевляются эти беспомощные создания. Понимая, что не смогут взять меня силой, они цепляются за этот свой последний шанс. Солнце село, трава покрылась росой, и я по этой мокрой траве продолжаю скользить к обрыву. И в тот момент, когда кажется, что ничто не сможет удержать меня от падения, я отталкиваюсь и взмываю ввысь. Поднимаюсь все выше, вначале медленно, потом все быстрей, и дух захватывает от высоты.
Проснувшись, лежу, боясь пошевелиться, чтобы подольше сохранить в себе это ни с чем несравнимое чувство радости. Опьянение от схватки и собственной неуязвимости, ликование идущего на смерть, и тихая, светлая, скорбная радость обретения бессмертия. Радость жизни и радость смерти, как две половинки Главного.

Теперь у меня в руках не меч из сверкающей ртути, а небольшой ножик с рукояткой, перемотанной синей изолентой, и сильно похудевшим от частых заточек лезвием. Мне лет восемь, и вооружившись этим ножом, я лезу на чердак. Точно не помню, что именно заставило меня предпринять столь опасное путешествие, кажется это были звуки, периодически доносившиеся с чердака. С течением времени во мне крепла решимость во что бы то ни стало выяснить природу этих звуков. И вот час пробил… Лезть туда было страшно, и жутко не хотелось, но какая-то сила упрямо толкала. Ну и знакомое чувство радости и восторга било через край. Шифер был старый, поросший мхом и в этих местах довольно скользкий. Но вот все препятствия благополучно преодолены, и я уже тяну на себя потемневшую от времени створку с треснутым стеклом. Вначале не видно ничего, но постепенно глаза привыкают к темноте, и вот уже вырисовываются силуэты стропил, подпорок. Делаю последнее усилие и с трудом протискиваюсь в маленькое оконце. Теперь все…

Как ни странно здесь в самом страшном месте почему-то становится легче. Страх остался снаружи, там же где все звуки. Вместе с тишиной появилось чувство, что ни сам я, ни эти мои действия уже не принадлежат только мне. Появилась чья-то сопричастность, она заняла место, которое освободил страх. И вот я уже иду, не таясь, зорко всматриваясь в постоянно изменяющиеся очертания. Почти не страшно, только мгновенные покалывания и кислинка на языке, как будто лизнул батарейку, в те моменты, когда уже узнанное, чуть посторонясь, открывает самое начало неведомого. Ну еще постоянное желание обернуться и посмотреть что там за спиной, но я не оборачиваюсь. Не хватало здесь еще соляных столпов. Пройдя весь чердак до конца, и никого не найдя, немного даже разочарованный этим обстоятельством, я уже мог позволить себе получше рассмотреть, что меня окружает. Дерево было одновременно черным от времени и белым от пыли, столько паутины я еще ни разу в своей жизни не видел, пауки здесь потрудились на славу, и, пока шел, я собрал на себя, наверное, львиную долю их трудов. А они все ткут и ткут свою паутину… И еще весь пол чердака был устлан толстым слоем высохшего голубиного помета, ступать по нему было мягко, он тихонько хрустел и ноги утопали в нем чуть ли не по щиколотку. Это был другой мир с другими законами, мир невообразимого количества паутины и невидимых трудяг-пауков, непонятно откуда взявшегося голубиного помета, мир черно-белого цвета и полного отсутствия звука. И весь этот огромный и полноправный мир все время был рядом, на расстоянии вытянутой руки, а я жил и все это время даже не подозревал о его существовании. Довольно странное обстоятельство.

Сижу, под стук колес вывожу ручкой на листке всякие каракули. Раньше любил рисовать, лучше всего получались люди и лошади. Недавно вот в каком-то фильме увидел лошадь, и уздечка такая на ней необычная была... И удивился вдруг, но не самой необычности уздечки, а тому, что вспомнил, что раньше всегда замечал такие необычности, и тому, что заметил эту необычность сейчас.

Рисовать можно по-разному. Чаще всего, наверное, используется способ, при котором некий представляемый образ то, что мы уже достаточно отчетливо видим в своем воображении, проецируется на бумагу или холст, и медленно проявляется как на фотографии. В начале появляются общие контуры. Потом они начинают обрастать подробностями, наполняются цветом, светом, жизнью.
Другой способ это когда, наоборот, рука движется под действием сиюминутных дуновений и порывов, ею будто водит кто-то невидимый, подчиняя своей воле, оставляя на бумаге что-то, не лишенное гармонии, но лишенное порядка и здравого смысла, здесь он заставил помучиться с какой-то закорючкой, а там широким щедрым штрихом черканул, как вспорол белую поверхность, тут заштриховал, там оставил пробел. И потом наступает момент неизбежного узнавания творцом своего творения. Предопределенность уступает место свободной воле и эта воля уже сама домысливает предназначение вещей. Как в детской игре – скажи на что это похоже? Но в нашей воле остается немного , хотя может быть в этом и есть высший смыл. Это самый редкий тип рисунка, так рисовать жизнь может или ребенок или гений. Так рисовать либо баловаться, либо дерзить .
И третий, наверное что-то промежуточное между первым и вторым. Это когда наш замысел уже руководит нами, но окончательный образ еще пока вне его пределов. «И в области, невдале отстоящей от места сна…» В отличии от второго типа, не весь холст сплошное белое пятно, мы, начиная воплощать, раздвигаем границы неизведанного, как бы отгребая в стороны этот белый песок и обнажая скрытые под ним образы. Дерево так же прорастает ветвями , тесня и отодвигая белое безжизненное пространство, каждый новый штрих произрастает из старого, картина разрастается в стороны, с каждым мгновением становясь все более детальной, понятной и подробной. Но и в конце работы интриги не меньше, чем в ее начале, отдельные части картины, составляя с ней одно целое, там не менее живут своей жизнью, и каждый фрагмент, как отдельная картина.

Эти три типа достаточно универсальны и могут быть отнесены к любому виду творчества. Как «три эпохи у воспоминаний». Применительно к искусству актера, эти три типа могут выглядеть наверное следующим образом. Первый – играть себя в предлагаемых обстоятельствах, второй,– играть «для Диониса», ну а третий…третья картина – это бесконечное множество вторых картин, такое многобожие, через которое неизбежно нужно пройти, чтобы прийти к единому Богу. Но в любом виде творчества эти типы почти никогда не встречаются в чистом виде, а всегда в смешанном с другими. Но какой-то один всегда преобладает, главенствует. А еще, наверное, любое творчество это как плыть на спине, и плывешь и можешь смотреть на солнце.
Большое в малом, малое в большом, чем дальше отстоит от нас явленье, тем кажется нам более великим. А то, что сейчас все какое-то суетное, мелкое, часто встречающееся. Из окна движущегося поезда это хорошо видно, когда на фоне бесконечно поднимающейся и опускающейся волны проводов, вдруг замельтешит что-то совсем близкое, непонятно что, напрягающее, вынимающее дух - когда же это закончится - и прекращается вдруг, и открывает плывущее блаженно вдали.

Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in