Previous Entry Share Next Entry
(no subject)
dmitrykozhushko
(продолжение...)

Останавливаемся на каком-то полустанке, поезд медленно обгоняет высокую фигуру в светлом плаще, ведущую собаку, ползет, ползет и замирает наконец. Капли дождя притягиваются снаружи стеклом и насыщают его, падают каждая на свое, заранее ей уготованное место, вначале размеренно потом вдруг часто-часто. С частотой дождя тот человек с собакой, образ которого стоит перед глазами, шел и свободной рукой своей легонько нащупывал что-то тонкой острой тростью на мокром асфальте. Проводя пальцем по холодному, запотевшему от собственного дыхания стеклу, малодушно ощущаю приятную защищенность и отстраненность от того, что происходит за стеклом… Когда же, наконец, поедем, - мелькает в голове, хочется, чтобы поезд поскорее тронулся и тот человек с собакой не успел пройти еще раз передо мной… Но нет, поезд упрямо стоит, по коридору слышатся торопливые шаги то в одну, то в другую сторону, хочу отвернуться, но не отворачиваюсь и дожидаюсь…и вот он, все же поравнялся и теперь проходит мимо, еще больше сутулясь от усиливающегося дождя. Провожаю взглядом, его и лучшего его друга, которому и непогода нипочем, знакомая улыбающаяся по сторонам физиономия…лабрадор. Поезд трогается, и я обреченно в третий раз уже как старых знакомых вижу их уносящимися назад теперь уж точно навсегда.

Лабрадоры, наверное, самые умные на свете собаки. Наверное, - добавил, чтобы уж очень не обижать владельцев не лабрадоров. Иногда понимает такие вещи, что думаешь – ого, дружочек, а ведь ты недалеко от нас ушел …или мы от тебя. Но иногда – странное дело – творит такое, за что гарантированно будет наказана. И ведь знает, что поступает неправильно и будет получать, и все равно ведь делает. Потом обижается, начинает притворяться, что не понимает за что, точь-в-точь, как мы, Да так хорошо притворяется, что и на самом деле начинает не понимать. А может и не знает до конца. Ну да, до той поры, пока знание не стало частью ее природы, это ведь не ее знание. Пока она может делать так, а может и по-другому, она и будет делать и так и по-другому, в разные моменты по-разному. И только тогда, когда это знание станет частью ее самой, войдет в кровь, прорастет когтями и зубами, сформирует нервные окончания и рецепторы органов чувств, вот тогда она будет способна на одно и неспособна на другое. Тогда уже она научится не просто знать и уметь, а быть. Собак для этого дрессируют, с людьми сложнее.

«Как это вы так ловко рюмочки опрокидываете? - Достигается упражнением!» Все, что не направлено на изменение своей природы, вполне достижимо тренировкой и усилием воли. А вот с природой сложнее. К примеру, страх высоты, можно подавлять его волей, стиснув зубы, не смотря вниз, но страх остается. Другой способ - преодолевать его путем тренировок, правда спустя некоторое время после их окончания, страх возвращается вновь. Как тропинки, по которым не ходят, начинают зарастать. Наверное есть какой-то третий…

Ностальгия еще зовется русской болезнью. Скитаться приходилось множествам народов, а вот на тебе, именно русской назвали. Где-то там, на чужбине, смотреть на звездное небо, на знакомую бабочку Ориона, и уносится мыслями далеко. По всей видимости, тоска по земной родине очень схожа с тоской по родине вечной. И воспоминания по земной родине столь же сладки. Но они ведь не всегда в тебе, очень часто вытесняемы круговертью. В такие моменты их вовсе не существует. А когда это случается, и ты понимаешь, что знал это всегда, знание становится частью твоей природы и меняет ее, и удивительными тогда кажутся моменты незнания. «Тот, кто удивляется, будет царствовать, и тот, кто царствует, обретет покой». А ностальгия вообще удивительное чувство, соединяющее сущность с проекцией своей.
У памяти есть еще одно свойство. Не просто притягивать воспоминаниями события давно минувших дней, но делать это очень часто вне зависимости от нашего желания и направления полета мысли. Как двери в купе движущегося поезда, ездят туда-сюда по каким-то одним им ведомым законам, открывая нам каждый раз неожиданные сцены, произошедшие как будто бы не с нами, а с кем-то другим. Или как открытая на случайной странице давно прочитанная книга. Присмотревшись, с удивлением узнаем знакомые образы. «Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я, наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!»

Исколесил этот город вдоль и поперек, но вот однажды едешь с кем-то по нему ночному и, отвлекаемый разговорами, теряешь узнавание знакомых мест. И поди знай где ты сейчас и что это за место. И вроде признал что-то похожее, но нет, не то, очередной поворот и опять теряешься в догадках. Но потом тебе уже вглядывающемуся в темноту недоуменно, попадается все же место освещенное лучше, либо другими какими подсказками богатое, и как сходятся рельсы на переезде, так воображаемое соединяется с действительным, образ находит свою плоть …и все, дальше все уже понятно хоть при свете, хоть без него.

И слетая по лестницам, рушащимся следом за тобой, по площадкам, выполнившим свой долг и по сигналу оттолкновения от них твоей ноги, таящим словно сахарные, в этой разваливающейся системе мирозданья, где ничто не имеет права занимать твое место, но все обязано лишь подтверждать его, ты с веселостью и легкостью, о которой много уже сказано, успеваешь спасти того, кому уготовано быть тобою спасенным.

Держи карабинчик, цепляй, - с верхней полки вагона свешивается чья-то фигура и действительно протягивает мне карабин на веревочке… - Куда цеплять, зачем? - Да куда хочешь, вот хоть за одежду. Я беру в руки веревку, он склоняется еще ниже, и я вижу, откуда она идет - из левой половины его груди, смешно топорща кожу... Фу ты, приснится же такое….

В старой части двора, имеющей границею от внешнего мира живую изгородь из непролазной ежевики, опутавшей забор, и то ли явившейся причиной его чрезмерного наклона, то ли, наоборот, удерживающая его от окончательного падения, стоял такой же покосившийся заброшенный сарай. Дверь открывалась очень туго, чертила по земле, и поэтому попасть туда можно было только вначале хорошенько потрудившись. Рассказывали, что еще до моего рождения, когда и сарай этот, наверное, был помоложе, его облюбовала в качестве места своего обитания некая собака. Наша она была или соседская - сарай как раз стоял на стыке наших территорий - история умалчивает. Достоверно известно лишь, что она любила полеживать на крыше этого сарая, но не просто лежать, но и нести службу при этом, наблюдая и за нашим двором и за соседским, и этим снискала себе одобрение всей округи при жизни своей и добрую память после нее. Размеров она была небольших, и как при этом умудрялась забраться на крышу, то ли прыгучестью отменной обладала, то ли умением лазить по заборам, эта собака с природой кошки, так и осталось загадкой. Ну, так вот, помню, что как-то я несколько раз, обуреваемый жаждой приключений, проникал в этот сарай, протискиваясь боком сквозь узкую щель двери. К запаху пыли примешивался еще какой-то сладковатый, и в полутьме, из света только то, что просачивалось в щель и еще совсем немного, что могло пропустить через себя пыльное маленькое стеклышко единственного окна, я начинал обследование.

Из достойного внимания, конечно же, огромная игрушечная железная дорога, точнее небольшая часть ее, сваленная в углу, по рассказам, привезенная из Германии. Собрать ее никакой возможности не было, многого не хватало, но все равно это было что-то необыкновенное, помимо просто фрагментов рельсов, там были вагоны, пассажирские, грузовые и цистерны, тяжелые, металлические, сделанные во всех подробностях, всякие семафоры, стрелки, будки обходчиков. Двери которых открывались, и, как в сказке, появлялись оттуда фигурки самих обходчиков в форме с большими усами, да еще и руки при этом поднимающие… Что-то невообразимое...

На земляном полу везде стояли фанерные ящики из-под посылок.. Раньше ведь все посылали друг другу посылки, всякую всячину, в основном съестное. Помню, довольно часто мне приходилось заколачивать крышку на очередной посылке и выводить ручкой или химическим карандашом адрес на ней. И ящиков этих скапливалось множество, вот и здесь в них хранился всякий хлам и старые вещи. Для того, чтобы не чинить и не носить их, жили уже достаточно хорошо, а для того, чтобы выбросить, наверное, еще не совсем. Пыльные бутылочки, пузырьки, склянки...
И среди прочего еще какая-то вещь, не помню точно, коробка, внутри что-то фиолетовое, блестящее, позолоченные рычажки какого-то механизма, зубчатые колесики… И изображения, похожие на те, что висели в буфете на веранде. В сочетании с тем же знакомым сладковатым запахом.

Дома в старом городе были трех-четырех этажей, не больше, примыкали при этом друг другу буквой П, тем самым образовывая достаточно уютную территорию внутреннего дворика. Там стояли столы со скамейками, пространство сверху было опутано веревками, на которых вечно сушилось чье-то белье. Лестницы были пристроены к ним снаружи, а не изнутри, как сейчас. Деревянные и скрипучие, они шли до самого верха, пересекаясь и ответвляясь на каждом этаже такими же деревянными скрипучими проходами, с щелями в полах, отчего идти по ним было страшно и весело, а если кто-то в этот момент шел над тобой, то на голову что-то обязательно сыпалось. С одной стороны глубину двора ограждали перила, с другой часто шли крашеные со стеклом двери. Большую часть времени они были открыты, развевались парусами занавесок, за каждой из них шла своя жизнь, говорили, смеялись, щелкали нарды, выходила посмотреть - кто идет - соседка с рыжими от хны пальцами. Обрывки слов всегда непонятны, как будто понадерганы из каких-то диковинных языков. Вот в таком доме жила знакомая бабушки, а может даже дальняя родственница, баба Дуня. Огромная грузная женщина, бабушка приносила ей продукты, потому, как сама она уже передвигалась тогда с трудом, и преодолеть эти высокие лестницы ей было явно не под силу. Большую часть небольшой комнатки ее занимала такая же огромная как и она сама, со множеством подушек кровать, с железной спинкой и тускло поблескивающими набалдашниками. Баба Дуня всегда восседала на этой кровати, а мы рядом на табуретках. В комнате было много икон, разные, большие с сусальным золотом, поменьше, почерневшие от времени, и совсем маленькие, бумажные, раскрашенные в цвета пасхальных яиц, вырезанные откуда-то.

Над кроватью висел плюшевый ковер с изображением кого-то на коне, обстановку комнаты завершал высокий комод, на котором на белых кружевных салфетках было наставлено много всякого. На противоположной от входа стене, закрытый занавеской проем, который вел в совсем крошечную кухоньку, до такой степени, что два человека, наверное, там поместиться не смогли бы. А бабе Дуне и одной там было очень тесно, когда она тяжело шла туда, чтобы напоить нас чаем, слышно было, как поворачиваясь, она задевала сразу за все стены вместе взятые. В кухоньку эту я никогда не заходил, и внутренности ее были видны только, когда баба Дуня, отодвинув занавеску, заходила или выходила из нее. И в эти моменты успевал заметить, что стены там все сплошь обклеены непонятными, но чудесными картинками, теми самыми из буфета, вернее, как я сейчас понимаю, в буфет они попали скорей всего отсюда. Посидев немного, я, осмелев, ходил по комнате, рассматривая диковинную ее утварь, стоял перед неизвестным в белом на ковре с бородой на уровне моего лица и слышал: спасибо, Нюсенька, – голос бабы Дуни, в благодарность за принесенную бабушкой ей старую жакетку. Потом мы уходили, а баба Дуня долго смотрела нам вслед из окна.

Там четверо, встав в круг, неслышно совещались, не глянув даже в сторону мою. Но я, немой свидетель этой сцены, готов был биться об заклад, что речь их обо мне идет. И трое из них почти невидимы мне были, лишь силуэты угадывались в темноте ночи. Четвертый же, что ближе всех ко мне стоял, кого мог рассмотреть я в тусклом свете, имел весьма вид странный, и землею был вымазан весь с головы до ног. И сам и складки все его одежды покрыты слоем рыжей глины, как будто бы он землекопом трудился много дней, не покладая рук.

«Так сотворен мир. И все вещи произошли от одной сущности через приспособление». И все они различными путями обратно к сущности этой восходят. И смоковница, срезанная ветка ее в вечном своем раскаянии долго истекает молоком и никак не может остановится. И агава, растущая неподалеку, со своими нервущимися листьями-копьями, самому Дионису кажется теткой приходящаяся, и в очередной вакханалии во славу его, погубившая собственного сына.
И светило закатное, тяготами уготованными нас наделяющее. И светило рассветное, дающее нам силы эти тяготы преодолеть. И другой свет, «форма которого бела», и который всегда в стороне, потому как вид его невыносим.

И свершилось предначертанное. Летели стаи клином, тем направляемые, перед кем дух мой

И слетая по лестницам, имея способность находится в воздухе сколь угодно долго, потом спешишь проверить, будет ли получаться это опять. И получается с той самой легкостью завидной, путем каких-то нехитрых не то желаний, не то мыслей. И до того они просты, что боязнь их забыть, кажется надуманной и неуместной. Она гнездится все равно где-то в глубине, но радость обретения не омрачает. Поверить в то, что это можно опять потерять очень сложно. Всегда ведь жил с этим, а незнание было временным.

И повторяешь вновь и вновь, и радости нет предела… Наконец-то, вот оно…Стараешься не выдать, стараешься не вспугнуть, повторяешь не на виду, в укромном месте. И все же…а вдруг та простота обманчива, почему в таком случае так долго не получалось вспомнить. Что появилось раньше, чудесная способность или ликование в сердце … Надо вспомнить…это наверное важно. Обязательно вспомнить до того, как проснешься.

С легкостью проникают и просачиваются в нашу природу свойства, до той поры неведомые, как только узрят в нашей душе место себе, с той же легкостью мы оказываемся в царстве сна еще не покинув владений яви, и насколько легко бывает это проникновение в другой мир, настолько же непросто оказывается удержать его в памяти при пробуждении. Случиться это может в любой момент, и ждешь этого, но случается всегда неожиданно. Вот ОНО…

Обложка была одного цвета со страницами, слежавшаяся под грузом других книг, она была навечно деформирована и страницы от сырости принявшие волнообразную форму, и этот незабываемый запах книжной ветхости, все тонкости и оттенки которого знают наверное в совершенстве лишь библиотекари и архивисты. И это все, конечно, только подчеркивает прелесть неизведанного, когда из завала старых вещей, из кипы бумажных стоп, вдруг удается извлечь какую-то странную книженцию, ни видом своим, ни отношением предыдущих владельцев никак не выдающую свей истинной ценности и принадлежности к всячески иному, чем то, что вокруг, но только по каким-то косвенным признакам, еще не успев посмотреть даже на обложку, прикоснувшись, уже догадываешься о ее благородном происхождении.

Как из толпы вечно спешащих, уносимых не только ногами своими, но и мыслями мимо всяких ненужностей, смотрящих на других только по надобности, а не из интереса, и по этой причине редко когда задерживающие взгляд, но в основном скользящие взглядом, вдруг выделится, ничем не примечательный, и не знаю по каким таким своим особенностям, тембру ли голоса, особенному шарканью, паузам в разговоре, но скорей всего по быстрому уставанию от этого занятия скользить взглядом, угадываемый безошибочно как человек редкий, ну или хотя бы просто честный и порядочный, что, кстати, сейчас не меньшая редкость.

Книга эта была среди многих других в нашем доме. Я написал про обложку – от обложки осталась только задняя ее часть, также отсутствовали первые десятка два страниц, так что ни автора ни названия книги я так и не узнал.. Читать я начал рано и годам к восьми проглатывал довольно увесистые тома, книги были в большом дефиците в то время, самым счастливым сном моего детства, как сейчас помню, был полный чемодан книг, разочарование при пробуждении было неописуемым.
Но вернемся к той книге, история про народ на берегу океана, ожидающий появление звезды, оттуда. И другие тоже…

Перед тем же я увидел нерадение в виде нападавшего и застывшего раствора в углу двух стен и пола, там, где братия третьего дня подготавливали место для писания ликов святых угодников. И хотел я выйти и указать на это, дабы исправить. И поворотился к двери, и вот она захлопнулась сама собой, и от сильного дуновения погасла свеча в руке моей. И тотчас все вокруг стало заполняться светом белым, прекраснее которого нет ничего… и разумел я, что ожидаемое долго свершается вновь предо мной, и ликование в сердце моем смешалось с ужасом, слезы хлынули из глаз, и звон небесных колоколен стал подниматься во мне до самых неописуемых высот … И стоял я перед светом этим необыкновенным, трепеща всем своим существом и не смея поднять глаз и взглянуть на него. Свет же сей стал приближаться ко мне, и я, не имея уже ничего в себе, но направляемый одною лишь божественною волей, принял его в себя… Вот так, братия, недостойного одарил Господь великой благодатью, и сподобил свидетельствовать о величии славы Его.

Еще темно, но спать не хочется, лежу, слушаю перестук – коси коса пока роса, коси коса …. Сейчас рассветет и пора собираться….

Вместе с тем все суетное и мельтешащее, и теряющее при этом черты индивидуальности, сливается по неизменному закону во что-то одно, на фоне которого колоссы древности - отдельные волны на фоне океана. Большое в малом, малое в большом. Все к измельчанию стремится, и колоссы не исключенье. Им стыдно мельчать конечно, но даже они слепое орудие этого неумолимого закона, по которому суждено им измельчившись, стать клеточками еще более великого грядущего колосса.

Толпы людей на берегу, кто взобрался на сопки, а кто у самой воды. Странно, почему все вокруг стоят, и никто не бежит в страхе по песчаному берегу с редкими кустами колючек прочь отсюда. Стоят и зачарованно смотрят на приближающуюся стену воды, и по мере приближения ее, запрокидывают головы все выше и выше, И вот она, возвышаясь над ними, закрыла все небо, и в зрачках их отражение клокочущей пены.

Сошел на станции, омытой дождем. Все, как и везде, бабки продают пирожки, пацаны на велосипедах, пьяненький вот, расставив руки, смотрит на тебя как на старого знакомого. Но, пройдя несколько раз по перрону и спустившись вниз в безуспешных поисках хоть какого транспортного средства, пообщавшись с некоторыми из коренных обитателей здешних мест, поймал себя на мысли, что эти веснушчатые ротозеи, как я их сразу назвал про себя, похожие между собой как родственники, смотрят на тебя, как-то по-особенному. Вроде на тебя, а как будто вдаль, интересно так запрокинув голову и подняв удивленно брови, и когда соглашаются, кивают так усердно, прикрывая глаза. Я было подумал это они со мной только так, как со столичным жителем, но нет, присмотрелся, они и друг с другом так же… и смеются и ругаются …
Водителя, согласившегося довезти меня до места, когда я уже совсем было отчаялся, звали Витюшей. Он был из этой же породы веснушчатых ротозеев, что были замечены мной в большом количестве на станции… Дети солнца… Еще он был чрезвычайно смешлив и весь наполнен до краев каким-то непонятным ликованием, аж светился, и смеялся как-то даже осторожно, чтобы не расплескать его. Иногда, правда, отвечая на мой вопрос, старался принять серьезный вид, но ему это удавалось плохо, в глазах бегали искорки, уголки губ дрожали, порываясь расплыться в глупой улыбке. С трудом удерживался несколько мгновений, но как только начинал говорить, тут уже все никаких сил его не хватало, чтобы не просиять. И все что ни случалось, все буквально, вызывало в нем одну только эту ответную реакцию, даже когда его ржавый жигуль скрежетал в колее днищем или так ударялся им о торчащую корягу, что каждая деталь его отдавалась звоном, и неприятно ныло в затылке, он заливался своим беззвучным смехом и качал головой, то ли удивляясь способности машины выдерживать подобные испытания, то ли нашей общей способности выискивать их на своем пути…

Дом оказался на удивление крепенький, на фото казался низенькой развалюхой, наверное, из-за травы в рост человека со всех сторон его окружавшей. Подойдя ближе обнаруживался высокий кирпичный цоколь, сверху шли почерневшие бревна, резные наличники… Справный дом, справный – одобрительно гомонил мой провожатый.

Расплатился с Витюшей, отмечая машинально его реакцию. Витюша деньги принял, не переставая рассуждать о своем, но потом вдруг натолкнувшись на мой выжидательный взгляд, изобразил чего собственно и должен был делать без напоминаний – с любовью уставился в купюру, поглаживая ее большими пальцами обеих рук, потом судорожно борясь с улыбкой, стал сворачивать, и далеко и долго прятал во внутренний карман кургузого пиджачка, прищуривая на меня взгляд, мол, хоть и не городские, но в деньгах толк знаем. Притворялся, что знает, он конечно не умело… А ведь можно, если постараться, достигнуть в этом таких высот, что еще, чего доброго, получится и обрести это знание. Мне нравятся такие неумелые притворяния, он же, найдя это на моем лице, принял, наверное, за удовлетворенность своей реакцией, и, посчитав задачу выполненной, опять переключился на то, от чего я его отвлек своими деньгами.. - А что, казино в ваших местах будут строить, - перебил я его… - Казино, - он задумался, искорок в его глазах поубавилось, - а может и будут…

Пройдя со мной вокруг дома три круга, после каждого из которых я благодарил его и жал руку давая понять, что миссия его выполнена, он, наконец, сказал почти серьезно, что все, ему больше некогда здесь со мной прохлаждаться, пора ехать, и уже было совсем собрался, но вдруг вспомнил историю про соседа, жившего тут неподалеку и чудесным образом исцелившегося от слепоты, и позабыв про все свои дела, вознамерился меня прямо сейчас с ним и познакомить…
- Уринотерапией что ли, - съязвил я… - Какой такой…, глину варил…- Глину? - пришла моя очередь удивляться... - Ну да, ручей вон там, - неопределенно ткнул он рукой вдаль, - и глина красная такая, ядреная… - И что же он, пил ее что ли?... - Да нет, вроде умывался только, - и озадаченно уже, - хотя может и пил тоже… так пойдем сейчас и узнаем, вот он, пригорочек, а за ним сразу…

Мой решительный отказ отрезвил его, он замер на мгновенье как бы вспоминая о чем-то и засобирался опять, всем видом давая понять, что как бы мне не хотелось его здесь подольше задержать, но … И в сотый раз попрощавшись, он направился к калитке, а я, вернувшись к дому, вставил ключ в большой висячий замок, провернул его и взялся за ручку, но не тут-то было…сзади опять раздались знакомые радостные причитания. Продираться к дому нам пришлось через заросли травы, и на обратном пути Витюшею была узрета висевшая на дереве коса, неизвестно когда и кем там оставленная. Он тотчас овладел ею, и, несмотря на все мои уговоры, принялся косить, да так умело, что успел скосить достаточно большой участок, до того как я, с риском для жизни отпрыгивая и уворачиваясь от его ловких взмахов, отобрал все-таки у него сей полезный инструмент… - Эх по росе бы, - довольно оглядывался он, пока я вел его до машины, усадил, помахал. И вернувшись и водружая косу обратно, услышал, наконец, сладостные звуки отъезжающей Витюшиной машины.

В доме пахло мышами, на подоконниках везде стояли оплывшие огарки свечей, хотя единственная лампочка в доме, после того как я щелкнул выключателем, засветилась исправно. Из мебели были только стол и кровать, расстелив матрас, я завалился на нее прямо в ботинках, задрав ноги на спинку с металлическими набалдашниками, и уставился в потолок. Рядом стол и на столе опять свечка, протянул руку, взял ее и, думая о своем, все крутил в руках… Не витая, а по форме шестиугольной звезды, церковная, наверное, с уже удачно приклеившимся к ней снизу коробком со спичками…

И когда закончится все человечество, а оно непременно закончится, все, что имеет начало, должно иметь и конец, так вот когда от него останутся одни жалкие черепки, груды черепков, среди них где-то будет покоиться и настоящее сокровище. По виду оно, может быть, и не будет отличаться от черепков и прочего мусора, но это будет во все века истинное сокровище. Оно останется лежать в прахе, омываемое дождями с неба, и тщетно ждать своих кладоискателей.
Проснулся, когда за окном густо посинело, и сверчки начали свои песни в траве. Вышел, сел на крыльцо. Редкое состояние, когда ничего не надо, состояние неродившегося еще в теле матери. Потом рождаешься, главную пуповину режут, и ты начинаешь обрастать множеством периферийных. Но это потом, а пока полное безветрие, ни один листик не шелохнется, ни один волос не упадет с головы…

Ветер и вернул меня обратно, налетел вдруг как у Тарковского, пронесся оголтело, понуждая листву, и так же внезапно затих, и я подумал, что, обходя днем с Витюшей вокруг дома, видел с противоположной стороны ступени, ведущие вниз в подвал. По ним я и спустился и наткнулся там внизу на невидимую обитую рейками дверь. Она была чуть приоткрыта и, потянув и ступив туда, очутился в непроглядной тьме. Пошарил по карманам и достал свечку, непонятно как туда попавшую, ту самую шестиугольную…

Взлетев на невысокий забор, он как хороший актер делает паузу, настраивается, втянув голову и потупившись, и вот радостное троекратное кукареку его оглашает недвижные окрестности, и желтоватое и теплое спросонья небо вздрагивает везде, а в особенности в той своей части, что покраснело за рощей и набухло. И по этому сигналу луч света прокалывает его там. Господь благословляет новый день, и огромная петушиная тень протягивается по сырой покрытой бисером траве. В низинах еще клочки тумана, а к пряным травяным ароматам примешивается что-то знакомое, кажется, сладковатый запах мотоциклетного дыма.

Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in